Как проектируют то, что обречено сгореть, из чего собирают 25-метровые конструкции, зачем архитектору чувствовать себя скульптором и что делать, если конструкция сгорает «не по чертежу». Николай Полисский, художник, инициатор фестиваля «Архстояние» о том, как от утилизации пришли к главному масленичному огню страны.
С чего началась история Масленицы в Никола-Ленивце?
Первое сжигание было в мае 2001 года, и это была Сенная башня. И это была чистая утилизация. Мне казалось, что её было бы очень трудно разобрать. Мне нужно было за собой убрать. И вот это был первый случай, который стал Событием. Но это ещё не была Масленица.
2001 — Сенная башня, Николай Полисский
Я попросил Германа Виноградова сжечь башню, потому что мне было как-то неудобно… Я создатель, созидатель, а должен быть штатный герострат. Я говорю: «Герман, будешь геростратом?». А он говорит: «С большим удовольствием!» И потом он сжигал достаточно много наших сооружений…
А Медиабашня (2004 г.) — это тоже была просто конструкция. Она простояла два с половиной года, и по ней уже было опасно народу лазить. С парком нужно было договариваться, потому что это сугубо их территория. Они согласились, что в конце зимы можно будет вот такое большое сооружение спалить. И вот, собственно говоря, это была первая настоящая Масленица, но ещё не специально построенный объект. Можно было просто по-тихому это всё разрушить, сжечь. Но хотелось, чтобы это был праздник, когда эта вещь, славно пожив, уходит при свидетелях.
А Медиабашня (2004 г.) — это тоже была просто конструкция. Она простояла два с половиной года, и по ней уже было опасно народу лазить. С парком нужно было договариваться, потому что это сугубо их территория. Они согласились, что в конце зимы можно будет вот такое большое сооружение спалить. И вот, собственно говоря, это была первая настоящая Масленица, но ещё не специально построенный объект. Можно было просто по-тихому это всё разрушить, сжечь. Но хотелось, чтобы это был праздник, когда эта вещь, славно пожив, уходит при свидетелях.
2004 — «Медиабашня», Николай Полисский
Потом ещё несколько у нас было таких событий: Байконур (2005 г.), который приехал из двора Третьяковки, сожжение Жар-птицы в 2008 году, Гиперболоидная градирня (2009 г.) ... А потом был перерывчик небольшой по разным причинам. А уже с 2017-го года парк стал постоянным местом, где это устраивалось специально. Тогда это стало достаточно дорогостоящей операцией, которую ребята за два-три месяца готовят.
Всё началось с практической выгоды – убраться за собой, утилизировать какую-то старую вещь, а потом всё это переросло в Масленицу, праздник, который специально делается.
Всё началось с практической выгоды – убраться за собой, утилизировать какую-то старую вещь, а потом всё это переросло в Масленицу, праздник, который специально делается.
2005 — «Байконур», Николай Полисский
Как за 20 лет изменился ваш личный архитектурный подход к проектированию «под горение»? Вы сейчас сразу думаете как строитель или как пиротехник?
Я всегда думал только о том, как объект превратится в огненную скульптуру. Это для меня главнейшая задача. Параллельно, конечно, ещё думаешь о том, чтобы скульптура была не похожей на предыдущую. Но делание этого костра – это одна из важнейших моих задач, потому что финалом всегда бывает эта огненная скульптура. А вот насколько хорош сам архитектурный объект, который сжигается, мне, в принципе, совсем не важно.
Я даже немножко боюсь, что многие люди видят в этом что-то, чего там нет, кто-то видит в этом какую-то жертву. В этом масса проблем. «Ну а что ты сжигаешь?» Я сжигаю костер! Я сжигаю специально сделанный костер для того, чтобы получилась огненная скульптура. Понятно, не должно быть никаких политических или религиозных знаков, не должно быть образа какого-то жилого здания, чтобы не возникали прямые воспоминания о трагедиях, пожарах. Но главное, мы не сжигаем из ненависти, мы создаем архитектуру из пламени огня. Это многим непонятно.
У нас был один объект под утилизацию, и предлагали его сжечь. Я говорю: «Нет, ребята, там образ сруба, и это будет очень трагически смотреться, это будет очень нехорошо». Конечно, ты специально отслеживаешь, чтобы это не выглядело вандализмом или каким-то преступлением. Это для меня очень важно, такой очень тонкий момент.
Всё равно, кто-то о чём-то жалеет, для многих это жертва. Я этого не понимаю. Но ничего с этим не сделаешь. Для меня это просто очень яркое событие, такая огненная скульптура, которая должна быть невероятно мгновенной, но очень запоминающейся. В этом для меня есть что-то острое, что-то эмоционально сильное.
Я даже немножко боюсь, что многие люди видят в этом что-то, чего там нет, кто-то видит в этом какую-то жертву. В этом масса проблем. «Ну а что ты сжигаешь?» Я сжигаю костер! Я сжигаю специально сделанный костер для того, чтобы получилась огненная скульптура. Понятно, не должно быть никаких политических или религиозных знаков, не должно быть образа какого-то жилого здания, чтобы не возникали прямые воспоминания о трагедиях, пожарах. Но главное, мы не сжигаем из ненависти, мы создаем архитектуру из пламени огня. Это многим непонятно.
У нас был один объект под утилизацию, и предлагали его сжечь. Я говорю: «Нет, ребята, там образ сруба, и это будет очень трагически смотреться, это будет очень нехорошо». Конечно, ты специально отслеживаешь, чтобы это не выглядело вандализмом или каким-то преступлением. Это для меня очень важно, такой очень тонкий момент.
Всё равно, кто-то о чём-то жалеет, для многих это жертва. Я этого не понимаю. Но ничего с этим не сделаешь. Для меня это просто очень яркое событие, такая огненная скульптура, которая должна быть невероятно мгновенной, но очень запоминающейся. В этом для меня есть что-то острое, что-то эмоционально сильное.
Вы говорите, что для «Горящего сердца» принципиален момент, когда шар «эффектно рухнет вниз с искрами». Это падение — часть сценария. В «Бастилии» (2019) было важно, чтобы рухнули стены, в «Башне вакцин» (2021) — чтобы «ампула» раскрылась. Вы всегда так детально прописываете сценарий горения? Насколько вы просчитываете физику разрушения инженерно, а насколько — доверяетесь интуиции и огню?
Я не думаю, что у кого-то вообще есть такие расчёты. У кого можем — мы спрашиваем. Когда мы делали Жар-птицу (2008 г.), вот там, конечно, потребовались некие инженерные расчеты, но и идея была такая — двигатель, который надувает внутрь воздух. Без них у нас бы не получилось.
2008 — «Жар-птица», Николай Полисский и Владимир Стребень
Имея богатый опыт, мы стараемся, чтобы скульптура была разной. Когда, например, был Мост («Сжигая мосты», 2020 г.), это были два объема. И я помню, что как раз просил архитекторов, которые проектировали объект, чтобы они все-таки придвинули объемы. Потому что вначале конструкции у них были на значительном расстоянии, огонь бы не соединился.
2020 — «Сжигая мосты», АБ Katarsis
Насколько это гарантировано? Скорее ожидаемо. Кроме всего прочего есть ветер, который неизвестно откуда погонит наш огонь. На улице всё очень проблематично, поэтому ты стараешься всё-всё продумать, но природа вносит свои коррективы. Иногда хорошо, иногда в меньшей степени. Это всегда риск, что что-то пойдет не так. Но мы стараемся, чтобы успех был гарантирован, причём отличающийся от предыдущего.
Вы говорите, что для «Горящего сердца» используете горбыль, лозу, тонкомер и паллеты. Но у каждого материала своя смолистость, плотность, скорость возгорания. Как вы подбираете материал под конкретную задачу?
Понятно, что какая-то часть должна вспыхнуть, и для этого мы используем либо солому, либо сено. Мы знаем, где надо искать, подпиливать, и парк нам в этом дает советы. Мы в этот раз будем использовать елки, которые вспыхнут как свечки. Мы, опять же, надеемся на это. А что-то должно длительно гореть и поджечь то, что вспыхнет более ярко. Например, для Жар-птицы очень важно было, какой был материал. Конечно, мы всё это учитываем, прячем от снега, очищаем. Вот сейчас снега насыпало очень много, надеемся, что чуть оттает, отвалится излишняя мокрота.
Конечно, я не один, ребята очень опытные советуют, свое что-то вносят. И любят, конечно, солярочкой подлить. Я этого не люблю, потому что она очень грязно горит, но это гарантирует успех. Но иногда меня убеждают, что это надо. Это коллективное смотрение на всё, и коррективы природы безусловно привносят свой шарм.
Конечно, я не один, ребята очень опытные советуют, свое что-то вносят. И любят, конечно, солярочкой подлить. Я этого не люблю, потому что она очень грязно горит, но это гарантирует успех. Но иногда меня убеждают, что это надо. Это коллективное смотрение на всё, и коррективы природы безусловно привносят свой шарм.
2026 — «Горящее сердце», эскиз, Николай Полисский
Был ли случай, когда ваш объект горел «не по чертежу»? Например, несущая балка вспыхнула быстрее, чем должна была, или конструкция рухнула не в ту сторону.
Бывало такое. Вот, например, в Готике («Пламенеющая готика», 2018 г.), о которой мы стараемся не говорить, если бы там были покрепче конструкции, это была бы вообще потрясающая вещь. Ребята не пожалели дров, они заложили конструкцию полностью, и наверх тоже. Она где-то в середине подгорела и упала прямо с дровами. Не хочется металл употреблять, потому нежелательно оставлять какие-то конструкции.
Ты всё это запоминаешь и, естественно, в следующий раз это учитываешь. Без ошибок ничего не получается. А иногда так неожиданно сгорает, и получается такой эффект, который ты, может быть, и не ожидал, но должен запомнить и использовать (или не использовать) в следующий раз.
Ты всё это запоминаешь и, естественно, в следующий раз это учитываешь. Без ошибок ничего не получается. А иногда так неожиданно сгорает, и получается такой эффект, который ты, может быть, и не ожидал, но должен запомнить и использовать (или не использовать) в следующий раз.
«Горящее сердце» строили 27 человек 2 месяца. Вы даете им полный рабочий чертеж или это похоже на средневековую стройку собора, где мастер дает эскиз, а подмастерья достраивают интуитивно? Насколько объект меняется в процессе?
Конечно, все уже примерно понимают, мы обговариваем параметры, и обычно рисунков там достаточно. Ребята порою меняют какие-то ранее задуманные материалы, потому что либо попадаются бесплатные или дешевые материалы, либо не получается добыть нужный материал — и тогда мы меняем его на другой. И порой это даже успешнее.
Это в большей степени скульптура, нежели архитектура, потому что архитектор не может себе позволить без чертежей что-либо делать, а скульптор всегда лепит, что-то меняет в процессе. Это скорее такая лепная вещь, огромная скульптура. Только её размеры заставляют говорить о ней как об архитектуре.
Это в большей степени скульптура, нежели архитектура, потому что архитектор не может себе позволить без чертежей что-либо делать, а скульптор всегда лепит, что-то меняет в процессе. Это скорее такая лепная вещь, огромная скульптура. Только её размеры заставляют говорить о ней как об архитектуре.
За 20 лет вы построили десятки объектов разного масштаба. Есть ли для вас предел по высоте или объёму? Что вообще диктует размер: замысел, возможности материала, требования площадки или что-то ещё? И случалось ли, что вы упирались в этот предел — когда хотелось больше, но уже нельзя?
С размерами у нас есть ограничения. У нас стоит колокольня 27 метров, и выше мы не делаем. Это такой принцип у нас.
Церковь Троицы Живоначальной, Никола-Ленивец
Обычно идешь в сторону уменьшения, особенно если это связано с заказчиками. Я считаю, что мне как-то удавалось угадывать объём. В прошлом году в парке Малевича, недалеко от деревни Раздоры, с арт-объектом «Супрематический лес» тоже пришлось немножко сократиться.
Бывает, что тебе не дают сделать нужного объёма. Но всё равно то, что получается, это допустимые вещи. Мне непонятно, по каким причинам, но чувство размера, заполняемости пространства, в котором мы находимся, у меня в хорошем состоянии, я обычно не ошибаюсь. Всё бывает по-разному, но вот таких прям критических ошибок я, по крайней мере, не помню.
Бывает, что тебе не дают сделать нужного объёма. Но всё равно то, что получается, это допустимые вещи. Мне непонятно, по каким причинам, но чувство размера, заполняемости пространства, в котором мы находимся, у меня в хорошем состоянии, я обычно не ошибаюсь. Всё бывает по-разному, но вот таких прям критических ошибок я, по крайней мере, не помню.
2025 — «Супрематический лес», Николай Полисский
Что дальше?
Процессы идут, тут упорствовать обычно не хочется, потому что иногда всё хорошо придумал, а… Вот у меня стоит сейчас макет, который должен был в Питере быть. Но по каким-то странным причинам всё пошло не так, хотя изначально были договорённости. А идея во всех отношениях хороша. Стоит и ждет своего времени. Иначе были бы большие страдания. Если что-то срывается не по твоей вине, значит, займись чем-то другим.
Это всё такой пластично-гибкий процесс, который не только от тебя зависит. Тебе приходится с этим жить. Ты вроде всё сделал, всё правильно. Но это ничего не означает. И сколько всего срывалось… И во Франции, в Шамборе, у нас такое было задумано... Или ты сделал свою скульптуру, часть работы, а они не досадили то, что с ними оговаривалось, не доделали этот парк до конца. Полно таких случаев. Ничего с этим не сделаешь, это жизнь. У всех когда-то что-то не получалось, а когда у тебя всё удается, начинаешь воспринимать это как подарки.
Это всё такой пластично-гибкий процесс, который не только от тебя зависит. Тебе приходится с этим жить. Ты вроде всё сделал, всё правильно. Но это ничего не означает. И сколько всего срывалось… И во Франции, в Шамборе, у нас такое было задумано... Или ты сделал свою скульптуру, часть работы, а они не досадили то, что с ними оговаривалось, не доделали этот парк до конца. Полно таких случаев. Ничего с этим не сделаешь, это жизнь. У всех когда-то что-то не получалось, а когда у тебя всё удается, начинаешь воспринимать это как подарки.