Арх-объект: структура, сжатая до предмета / ARS

Андрей Кустов, архитектор, автор проекта «объект месяца»: чуть больше года он делал по одному объекту в месяц и публиковал их в соцсетях. Всего вышло двенадцать.

«В плотный контакт с масштабом я зашёл около двух лет назад, когда просто искал способ для самовыражения», — и хотел закрыть пробелы в работе с материалами. Рамкой стала не тема, а материал: разные породы дерева, металл, плавка олова.

«Связующая нить — процесс. Процесс изготовления, эксперимент», — сказал Кустов, оговорившись, что результат ему небезразличен: «Были неудачные объекты — они просто не вышли, потому что выглядели совсем неубедительно». Публичность оказалась не витриной, а дисциплиной: выход в публичное поле Кустов называет удачей — «потому что если бы я этого не сделал, я бы закончил условно в марте».

Часть объектов делалась коллективно — снежная архитектура в Пскове, где ничего не проектировалось: строили по ситуации. «Авторство, мне кажется, надлежит всем, кто в них участвовал».

Наташа Крымская — архитектор бюро КЭМП и участница Лаборатории ЛОКУС. Её практика выросла из фрустрации: после архитектурной школы захотелось «построить что-то соразмерное себе», руками. Первым объектом стала ироничная эховая печь из пеноплекса в поле на даче. «Было важно, что я хотела построить что-то сама, одна».

Из печи выросла целая линия — «архитектура для огня», которую Крымская эксплуатировала годами: печь в Женеве на конкурсе местных архитекторов; скульптура из алюминия, накрученная на горелку, для московской галереи — «здесь тема огня уже максимально мета-иронична»; серия мебели, манифестирующая мобильность — набор, с которым можно разбить лагерь; воркшоп по печам в армянской архитектурной резиденции, шедший в парадигме апсайклинга.

На вопрос, отдельный ли это жанр, Крымская ответила: «Это объект, в котором ты можешь более-менее персонально произвести усилие. Обычно проекты делегируются строителям, разным подрядчикам, и тема авторства и агентства размывается».

Лиза Савина — арт-критик и куратор, курирует «Магистрали» и «Столпы», фестиваль «Архитектон». «Я больше занимаюсь современным искусством. Но я очень люблю работать с архитекторами». Разницу оптик она объясняет через предмет рефлексии: архитектор рефлексирует конструкцию и масштаб. «Архитектор — это тоже художник, не надо отрицать». И тут же: «Это вообще не история про красоту».

Зачем это молодым, Савина сформулировала так: «У молодого архитектора часто нет возможности выйти в предмет: ты всё время проектируешь». Фестиваль даёт увидеть, «как та вещь, которая существует у тебя в голове как архетип, который ты отрефлексировал как конструкцию, или структуру, или масштаб, действует в городской среде». Инженерии при этом почти нет: «Кроме ветровой нагрузки и нагрузки на землю больше ничего нет». Для зрелых бюро мотив другой — «возможность выйти за пределы только функции».

Илья Семёнов — архитектор бюро Katarsis, самый молодой в дискуссии. «Маленький опыт пока что, но когда я начал разбирать объекты, я понял, что их достаточно много». Диапазон — от подарков друзьям и фонариков до мемориальных табличек; летом он проектировал вместе с Наташей Крымской в команде из восьми человек.

Колонна из газоблоков с мозаикой сначала выставлялась здесь же, в Екатерининском собрании; потом переехала в Манеж, где мозаику выкладывали люди, впервые взявшие её в руки. После разборки объект своими силами вывезли в Саратов и поставили на берегу — «огромный стол со стулом для рыбаков».

Кирилл Спассков — художник, куратор и преподаватель, единственный за столом, кто пришёл со стороны материала и школы, а не архитектурной практики. Он показывал студенческие работы — разборные объекты из металла, дерева и свободного литья, которые меняют смысл при переносе из выставочного зала в природу и способны масштабироваться.

«В архитектурном объекте мало архитектуры — естественно, это связь с размером, с масштабом, с архитектурной ситуацией». Граница между художественным и архитектурным для него проходит по степени вовлечённости: важно не что ты делаешь, а что это действие. Довод в пользу слова у него не теоретический, а производственный: «малая архитектурная форма» звучит казённо, «арх-объект» — нет, и потому идея быстрее доходит до реализации.

Первый объект сделали на чьи-то деньги, второй как-то собрали, третий — своими силами, на четвёртый нашли грант. Кто платит за пятый?

Устойчивой модели не назвал никто. Савина перевела разговор в целеполагание: участие в фестивале — вложение в узнаваемость, а не заработок, и поле успело перевернуться. «Когда на Никола-Ленивце объявляли конкурс, участников было мало, и все очень хотели денег. А сейчас все хотят ехать на „Архстояние“ — просто дайте место, мы палатку поставим и сами что-то сделаем». Её правило: «Надо разделять, что ты делаешь для денег, а что для удовольствия». Про себя: «Я знаю, что у меня есть деньги на продакшн, но нет никаких гонораров. Я поеду» — так она поехала в 2018 году на пермский фестиваль.

Спассков жёстче: возможность прославиться для него уже достаточная плата — «слава богу, спасибо, что взяли», деньги сверх этого приятны, но по-настоящему художник, по его словам, должен вкладываться в работу, даже если ему не заплатили.

В финальном круге участники снова вернулись к главному вопросу дискуссии — нужно ли выделять арх-объект в отдельный жанр. Единого ответа не получилось.

Семёнов — за отдельное имя: «Конечно, оттенки нужны. Нельзя же говорить, что есть только синий». Оттенки, по его словам, помогают понять собственную миссию и направление.

Кустов — против: «Мне нравится теоретизация и концептуализация, которая вокруг этих объектов происходит. Но с другой стороны, более рациональной и строгой, — я именно для себя, субъективно, — не вижу смысла в каком-то отделении: рефлексируя собственный опыт, это тот же самый подход. Это просто смена масштаба и обстоятельств».

Крымская — за, но по другой причине: «Приятная сторона вычленения объекта в отдельный жанр в том, что у него сильный эмансипаторный заряд: архитекторы могут инициировать эти проекты сами». С оговоркой: «Все эти вещи, все эти акты и жесты в широком смысле принадлежат архитектуре, культуре. Поэтому заставлять никого не нужно».

Савина переопределила сам вопрос: «Может быть, кто-то настаивает, что это скульптура. Окей. Это вопрос вашей идентичности — кто мы такие, чтобы мешать человеку заниматься определением своей идентичности». И как критик: «Я вижу архитектурный генезис. Но для меня он всё равно находится в художественном поле, поэтому я буду трактовать его как художественную форму, а назвать эту форму можно как угодно».