Проект гостевого дома в Переславле, реализованный бюро Osetskaya.Salov, сложно описать привычными гостиничными категориями. Это камерное пространство всего на пять номеров, задуманное не как обычный мини-отель, а как самостоятельная архитектурная среда, работающая с человеческим присутствием и взаимодействием.
Мы поговорили с основателями бюро Татьяной Осецкой и Александром Саловым о том, как архитектура может выходить за рамки сервиса, каким образом в проекте формировались сценарии проживания и почему эта работа стала для Osetskaya.Salov важным профессиональным этапом.
Татьяна Осецкая и Александр Салов
Архитектура как среда для осознанного опыта
— Для начала давайте зафиксируем контекст. Что это за проект и какую задачу вы ставили перед собой?
Формально это гостевой дом в Переславле, но с самого начала мы понимали, что не хотим работать в логике классического отеля. Нас интересовало не столько размещение как услуга, сколько создание пространства, в котором человек получает опыт — через нахождение внутри архитектуры, через взаимодействие с другими гостями, через маршрут, свет и масштаб пространства.
Мы осознанно отказались от многих привычных гостиничных атрибутов. Здесь нет стандартного ресепшена, нет больших номеров, нет ориентации на массовый поток. Это камерная, относительно закрытая история, рассчитанная на людей, для которых важно не просто комфортное пребывание, а проживание пространства.
— Можно ли говорить о нём как об иммерсивной архитектуре? И с чего вообще начался этот замысел — что было в основе проекта на самом старте?
Да, термин «иммерсивная архитектура» здесь вполне уместен. Но для нас важно не само слово, а принцип. Изначально разговор с заказчиком строился не вокруг функций, метражей или сценариев эксплуатации, а вокруг ощущений и состояний.
Это была довольно широкая постановка задачи: пространство как путь, как последовательность состояний, как нерелигиозная сакральность, где архитектура становится первопричиной опыта. Заказчику была близка идея места, которое не стремится понравиться всем, а формирует вокруг себя определённое комьюнити.
Уже из этих философских концепций постепенно начали рождаться архитектурные решения. Иммерсивность же раскрывается не в эффектности, а в последовательном погружении и проживании каждого смыслового слоя.
— Вы часто говорите о проекте как о пространстве для клуба единомышленников. Как вы формулировали образ идеального гостя на этапе проектирования?
Мы довольно чётко понимали, что идеальный гость этого пространства приезжает не за сервисом как таковым. Его интересует опыт проживания архитектуры — попытка понять, почему пространство устроено именно так, почувствовать разные состояния, вступить в диалог с местом и с другими людьми. Это вопрос не элитарности, а совпадения ценностей.
— Почему для вас было принципиально отказаться от массового формата?
Думаем, что в массовом формате эта механика не заработала бы. Людям с разными ожиданиями и разными бытовыми запросами здесь было бы некомфортно.
Пять номеров — это не ограничение, а осознанный масштаб. Он достаточен для того, чтобы за одно посещение формировалось небольшое, но живое комьюнити. Например, сюда может приехать команда единомышленников или даже рекреативный отдел компании, чтобы несколько дней вместе думать, обсуждать, формулировать идеи. Архитектура это поддерживает.
— Вы говорите о формировании сообщества. Как архитектура способствует этому?
Мы заметили это уже ближе к завершению стройки, наблюдая за собственными ощущениями. Бывают иногда пространства, в которых не хочется долго находиться или разговаривать, особенно с незнакомыми людьми. А есть такие, где диалог возникает сам собой.
В этом проекте пространство становится первопричиной разговора. Люди начинают обсуждать объект, свои ощущения, потом это переходит в более глубокие темы — отношения к себе, к миру, к тому, что они делают. Даже совершенно незнакомые люди легко вступают в длинные, содержательные беседы.
Мы не строили теорию, скорее наблюдали за происходящим. И по этим наблюдениям стало понятно, что архитектура действительно способна запускать процесс формирования сообщества.
— Предусматривались ли механизмы, которые отсеивают случайных гостей?
Никакого формального фейс-контроля, конечно же, не предусмотрено. Нам кажется, что он был бы даже излишним и разрушал бы саму идею. Здесь работает естественный отбор.
Люди, выбирая место, часто не формулируют это рационально, но подсознательно находят то, что им подходит. Подобный объект не может быть массовым и дешёвым. Он не конкурирует со среднерыночной стоимостью ночлега в Переславле, потому что предлагает другой опыт.
Кто-то может приехать случайно, понять, что это не его, и больше не вернуться. А тот, кому пространство откликнулось, будет приезжать снова и приводить людей, разделяющих те же ценности. Это похоже на то, как работают пространства со внутренним кодом: они формально открыты, но считываются и принимаются далеко не всеми.
— В проекте заявлена работа с пятью культурами. Почему вы отказались от прямого цитирования традиционных элементов?
Прямое цитирование — не архитектурный метод. Мы не собирали музей и не воспроизводили артефакты. Наша задача была передать ощущение соприкосновения с культурой, а не демонстрировать её внешние признаки.
Поэтому основным инструментом стало пространство. Все номера близки по площади, но принципиально отличаются по конфигурации. В каждом особым образом организован сам объём комнат, их высота, плотность, свет. Это сделано для того, чтобы человек физически ощущал разные состояния.
Например, в номере, посвящённом Африке, логику всего помещения задаёт условный шалаш, ставший ядром и центром комнаты. При этом символы и текстуры вторичны и лишь усиливают пространственное ощущение, а не работают как декор.
Тот же принцип был заложен и в работе с ландшафтом. Изначально заказчик сформулировал идею через конкретные образы — в общей массе озеленения обязательно использовать пять именных деревьев, которые будут наделены особыми значениями. Эти ключевые деревья стали значимыми ядрами, а остальные нужны были для формирования архитектурного контекста. Для них важны были не столько породы сами по себе, сколько их масштаб, плотность кроны, высота, тень и то состояние, которое они создают. Ландшафт, как и архитектура, рассматривался как часть общего сценария проживания, а не как декоративное озеленение.
— В проекте явно доминируют общественные пространства. Почему для вас это было важно?
Потому что всё самое ценное происходит за пределами номера. Номер — это квинтэссенция личного опыта, интимное переживание культуры. Но если человек всё время остаётся внутри него, ничего не происходит.
Мы сознательно сделали много общественных пространств, причём разных по характеру. Гостиные, террасы, каминная зона, уличные пространства у огня, зоны для одиночества и для общения позволяют людям выбирать сценарий: быть в компании, уединиться, разговаривать или молчать.
— Как вы работали с маршрутом и последовательностью пространств?
Маршрут всегда важен, а здесь — особенно. Мы выделяли два сценария. Сначала — первое попадание гостя. С главного входа открывается обширный вид до горизонта. Большие двери работают как театральные кулисы, сразу раскрывая структуру дома, лестницу, гостиную, террасу, баню.
Затем — повседневное движение. На участке создана система кольцевых маршрутов без тупиков. Можно выйти из здания в одном месте и войти в другом.
Кульминация — это связь земли и крыши через внешнюю лестницу. С земли ты почти не видишь окружение, а на крыше открывается панорама озера. Это самостоятельное пространство с особым состоянием.
— Свет вы называете одним из ключевых инструментов проекта. Как вы с ним работали?
Мы изначально разделяли свет на функциональный и смысловой. Функциональный свет решает утилитарные задачи: навигацию, безопасность, повседневное использование пространства. Он максимально нейтральный и ненавязчивый — гость не должен его замечать или осмысливать, он просто работает. Смысловой свет, напротив, является инструментом архитектуры. Он рисует форму, выявляет текстуры, работает с шероховатостями материалов. Это направленный, деликатный свет, который подчёркивает пространство и задаёт эмоциональные акценты.
Важной частью работы со светом стала визуальная проницаемость. И дневной, и искусственный свет должен растворять границы пространства, поэтому появились зенитные фонари, сквозные шахты, световые потолки, создающие нужный эффект.
— В проекте много ручной, ремесленной работы. Почему это было принципиально?
Ни одна мировая культура не рождалась из механической точности. Живописность, неровность, след руки — это то, что глаз считывает как правду.
Мы разрабатывали специальные штукатурные составы, делали каменную кладку с неровными швами, просили мастеров работать «на глаз». Это не имитация, а реальный процесс. Если сначала создать механическую основу, а потом декоративно «сломать» её, подсознание считает фальшь.
Мы привлекали местных мастеров с базовой квалификацией, без сложных технологий. Были и переделки, и эксперименты, но в итоге стоимость, к счастью, вышла на рыночный уровень.
— Что оказалось самым трудным в реализации?
Дирижирование строительным процессом. Начертить и придумать — сложно, но возможно. Самое трудное — постоянно находиться внутри стройки, видеть проект целиком и управлять деталями.
Мы сами чертили металлический каркас, потому что стандартный инженер не мог учесть всю пластику здания, потом конструктор дорабатывал наши чертежи. Инженерные системы нужно было встроить так, чтобы они органично вплелись в каркасы здания и не вторгались в архитекурный облик. Всё это требовало постоянного присутствия.
— Если бы вы начинали проект заново, что бы изменили?
В концепции и эстетике — ничего. Удовлетворённость результатом полная. А вот технологии мы бы пересмотрели. Сейчас, зная пройденный путь, мы бы сократили количество экспериментальных решений и выбрали более проверенные методы, что дало бы большую скорость и, возможно, лучшую экономику. Но этот опыт был необходим, чтобы это понять и построить то, что удалось построить. Как ни парадоксально, но многие удачные решения стали следствием корректировки, которая привела к значительным эстетическим преимуществам.
— Можно ли назвать проект гостевого дома в Переславле манифестом бюро?
Не рискнем сказать именно так, поскольку это ограничит нас самих в новых экспериментах, однако этот проект стал для нас весьма сложным и ценным упражнением. Обычно мы работаем в лаконичной, минималистичной эстетике, подчиненной единому доминирующему архитектурному замыслу. Здесь всё иначе: много образов, высокая насыщенность.
Но с точки зрения принципов — уважение к контексту, осознанность, сценарное мышление — здесь всё, что мы декларируем, реализовано максимально концентрированно. Этот проект многому нас научил и стал точкой, где наш подход к архитектуре как к работе со смыслами был проверен в предельно плотной и насыщенной форме.